?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: кино

Антон тут рядом

На прошлой неделе я с коллегами-дефектологами посмотрела недавно вышедший фильм Любови Аркус «Антон тут рядом». С его героем – аутистом Антоном я была немного знакома. Его пребывание в ПНИ как раз совпало с тем периодом, когда я там работала. К моменту, когда Антона привезли в ПНИ, он для меня был уже «героем», с которым хотелось познакомиться - я знала о нем и о работой над фильмом из книги Маши Беркович «Нестрашный мир», читала и растиражированное в сети сочинение Антона «Люди».

Вроде бы бесспорно то, что чем больше освещают ту или иную социальную проблему, скажем, в СМИ, тем больше шансов, что постепенно это проблема будет решаться на государственном уровне. Но в то же время тиражирование тем, связанных с инвалидностью, «особыми» детьми и людьми в журналистском дискурсе, в телевизионных и документальных фильмах не вызывает у меня, да и у значительной части профессионалов, работающих с людьми с отклонениями, большого восторга. Этот дискурс чаще всего предлагает публике такой образ инвалидности и социальной работы, с которой самим социальным работникам согласиться порой трудно, как и с эксплуатацией самой темы вообще. Поэтому к общей идее создания такого фильма я относилась изначально с некоторой настороженностью. Впрочем, то, что получилось в итоге, вызывает у меня возражений гораздо меньше, чем я могла ожидать.

Про конструкт.

Мои коллеги – педагоги, работающие с людьми с отклонениями, по просмотру, были единодушны в том, что смущает их в фильме более всего закадровый текст, и хорошо бы оставить из него процентов тридцать. Я с ними вполне согласилась, но теперь не знаю, одно ли и то же мы имели в виду. Без закадрового текста – личной истории автора, рассказе об отце, без найденных семейных писем – было бы не сложить историю, она бы развалилась. Для текста фильма этот сюжет необходим. Возможно, коллег смутила именно эта биографическая линия – получается, что речь в фильме не вполне об объекте их заботы, а о чем-то другом (очень может быть, что в отношении того, что имели в виду коллеги, я ошибаюсь). Меня же лично в закадровом тексте смутило иное.

Меня смутила та часть закадрового текста, которая романтизирует Антона - и шире аутиста и инвалида, «особого» человека вообще. Обычный способ конструирования инвалида (и представителей других «маргинальных» групп) - это конструирование его как «другого» и на фоне этого - собственной «нормальности». Другой же вариант конструирования, к которому склонны те, кто сталкивается с инвалидами, участвует в их жизни, желает им помочь и т.д. - это романтизация. Романтизация как человека с отклонениями, так и самого себя; понимание «инвалидности» - точнее «инакости» - как лучшей части себя, скрытой, внутренней, не отягощенной социальными условностями, которую в этом другом обнаруживаешь в чистом виде. Это точно такой же обычный способ понимания и конструирования инвалидности для тех, кто с ней сталкивается и работает. Да что там - в какие-то моменты во время работы с детьми и взрослыми с отклонениями и у меня возникала такая самоидентификация с объектами моей заботы. Мысль о том, что таким людям нужна «любовь» в оголенном виде (как это примерно звучит в фильме и, зачастую, с уст волонтеров, работающих с инвалидами), меня, правда, не посещала, но попытки себя осознать через вот такое отчасти загадочное существо вроде парализованного ребенка или аутиста – видимо, неизбежны. Для профессионалов, по моим ощущениям, чаще всего эти попытки являются одним из этапов осмысления своей работы, который позже уступает менее романтизирующим интерпретациям. Вот этот аспект конструкции меня более всего и смутил, хотя и был предсказуем – и надо сказать, ожидала я чего-то значительно более кондового.

Нужно заметить, что и действительно особенности некоторых отклонений развития представляют благодатную почву для интерпретаций их в духе «потребности в оголенной любви» или «лучшей части самого себя». Психические нарушения, задержка умственного развития, аутизм (возможно – наиболее яркий пример в этом ряду) во многом проявляются в том, что человеку трудно, или он еще не научился, или никогда не научится выражать свои эмоции, состояния, желания и потребности социально приемлемым образом – даже не очень искушенный взгляд заметит это и в Антоне. А пренебрежение социальными нормами в культурном сознании романтизируется (тут уместно вспомнить какого-нибудь классического литературного героя).

Про частности сюжета.

Часть про пребывание Антона в деревне «Светлана» - необычайно сильная, в первую очередь, неожиданным для зрителя преображением самого героя. Образ же деревни, созданный в фильме, у меня и коллег вызвал довольно серьезные возражения. Я напомню, что «Светлана» - это в общем-то единственное в России поселение по типу кэмпхилла, ориентированное на постоянное проживание и трудовую реабилитацию инвалидов. Способные к работе инвалиды живут там и участвуют в ведении хозяйства вместе с семьями сотрудников и волонтерами. Сама я в «Светлане» не была, но моя коллега летом проводила там полевое антропологическое исследование и, насколько я могу судить на основании ее наблюдений, инвалиды рассматриваются в деревне не столько как объект опеки, сколько как ресурс для самообеспечения – один из способов поддержания экономического и бытового функционирования поселения. То есть, чтобы стать одним из подопечных – точнее, жителей – «Светланы» нужно быть способным к относительно самостоятельному труду и не слишком нуждаться в помощи и поддержке других людей в повседневной жизни. Иначе своих собственных людских ресурсов у деревни просто напросто не хватит.

Авторы представляют деревню и ее жителей в инфернальном свете – за счет визуального ряда – темные лица как будто бы недоброжелателей, выхваченные из пустоты - и закадрового текста, в котором Антон выглядит вновь несправедливо изгнанными и непонятым. Вновь – потому что до этого в фильме уже был образцово-показательный ПНИ Петроградского района, в котором сотрудница говорит классические вещи о том, что инвалид должен работать и быть полезен обществу, а Антон может только буквы писать. В «Светлане» история как бы повторяется – ты имеешь на что-то право, только если сам приносишь пользу, а более тонкие вещи никого не волнуют. С точки зрения, не знаю, «социальной ответственности», что ли, такой ход авторов фильма моим коллегам-дефектологам показался неуместным и «неправильным». В конце концов, для своей целевой категории подопечных «Светлана» делает очень многое, притом что у нас в стране примеров таких гуманных форм реабилитации инвалидов не такое изобилие, и уж в подобной «антирекламе» они точно не нуждаются.

И, кстати сказать, здесь документальный текст говорит против закадрового. Я с удивлением обнаружила, когда начался сюжет про жизнь в «Светлане», что Антон, который действительно разве что рисовал буквы, оказывается, может работать, может читать книжку или наряду со всеми остальными участвовать в социальных ритуалах (вроде молитвы перед трапезой). То есть «Светлана» ему очень помогла. Когда же в деревне больше не стало необходимого Антону «людского ресурса» – он, как свидетельствует книга Маши Беркович, начал вести себя так, что справиться с ним было невозможно. Совершал побеги, вышибал двери, срывал батареи, началась аутоагрессия – однако фильм это проблемное поведение обходит стороной. Закадровый текст говорит об изгнании, а камера очень тонко передает эмоции Сары (Сара – главный сотрудник в «Светлане») – эмоции, обнажающие то, каким непростым для нее было решение попросить забрать Антона из деревни. В сфере работы с инвалидами в нашем обществе нехватка людских ресурсов – обычная проблема, и какие-то подопечные на основании тех или иных свойств неизбежно оказываются обделены вниманием. При этом гуманистически ориентированным педагогам и социальным работникам такие решения (не включать кого-то в занятия, например) чаще всего даются с большим трудом.

Побег из Петергофского ПНИ, как я поняла, размышляя над фильмом уже постфактум, призван был стать его кульминацией, а ПНИ сам по себе – самым страшным кругом ада. Однако образ ПНИ, созданный в фильме, уж слишком расходится с тем, что вижу я и видят те, кто там работает – люди, для кого интернат является частью повседневной жизни. Я, другие волонтеры или педагоги не ассоциируют себя с персоналом ПНИ и зачастую внутренне возражают против правил учреждения. Однако эти ритуальные правила есть, и их стараются соблюдать – условно, если кого-то забираешь с отделения, надо предупредить медперсонал. Тут этика была нарушена и «побег» красиво в моем – профессионально деформированном – сознании не выглядел. А возврат за лекарствами и разговор с медсестрой - эта сцена так осталась и для меня, и для коллег какой-то туманной: я, в сущности, увидела только поставленную в тупик присутствием камеры медсестру, которая не совсем понимает, что происходит, и которая при этом несет за Антона некоторую ответственность и робко спрашивает что-то вроде «кого вы предупредили?». Однако такое восприятие, безусловно, является следствием моего личного опыта и погруженности в среду. Если воспринимать фильм только как текст - то все читается иначе и выглядит более чем удачно.

Манера, в которой показан ПНИ, вызывала у нас с коллегами прежде всего приступы смеха, а потом – и некоторой обиды. Вот Гоша, сообразительный и умелый, показан тут идиотом с высунутым языком. Вот Надя, Вова, Ульяна, вот целая столовая подопечных. В кадре и они сами, и их жизнь выглядят воплощением несчастья, ужаса и скорби. На самом деле, это не вполне так. У них есть своя повседневность, которая наполнена разными событиями – обед, прогулка, визит в гости на соседнее отделение, ожидание встречи с кем-то значимым, радость от этой встречи, слезы, что она была коротка, ну и так далее. По гуманным меркам качество такой жизни (разнообразие контекстов и партнеров для общения, гигиенические условия, ситуация с личным пространством и многое другое) – не отвечает «человеческим» стандартам. Но тем не менее, в повседневном порядке вещей у проживающих есть свои, вполне человеческие, смыслы и радости. Я бы даже сказала – у проживающих и работников в их совместной повседневности есть эти смысли и радости, в том числе радость общения. В фильме показано, как подопечный говорит в камеру, указывая на помещения медперсонала, что там никого нет. Скорее всего, подопечный говорит это без какой-либо оценочности. После пяти вечера у медперсонала, волонтеров и педагогов рабочий день, в основном, заканчивается, и для подопечного это – нормальный и привычный ход вещей. Авторы фильма застали именно такой момент, когда на отделении никого из работников нет, и, лишенные контекста, эти кадры производят на непосвященного человека сильное художественное впечатление, и фальшивость этого художественного образа четко считывается «инсайдерами». А между прочим, отделение, на котором жил Антон, и соседнее, которое также попало в кадр – это, в общем, хорошие отделения. Отчасти благодаря персоналу, отчасти из-за того, что именно на этих отделениях работают волонтеры. Будучи же выхваченными из контекста, сюжеты из жизни другого сообщества выглядят путешествием к марсианам, ну или правда – в ад. Впрочем, тут судить трудно – вполне возможно, что для Антона это время его жизни и правда было адом.

Сюжеты о родителях Антона показались мне, пожалуй, самыми сильными. Умирание мамы Антона Ринаты показано и встроено в повествование так, что словно бы помогает примириться с обыденностью смерти. Точнее сказать – принять смерть и умирание как такой же ценный, как детство или взросление, этап жизни. Очень удачно, что удалось заснять те самые эмоции – реакции отца Антона на видеоматериалы с участием сына – которые, в итоге, сыграли решающую роль в его судьбе. Это нетривиально. И к слову, операторская работа – близка к гениальности на протяжении всего фильма.

В конце фильма есть рассуждения об этой самой решающей роли камеры в судьбе Антона. Еще до того, как я сама посмотрела фильм, от одной из коллег, которая уже много лет работает с детьми и подростками с нарушениями, я услышала такой отзыв: «Мне не понравилось, как режиссер показывает Антона – как бы “на камеру”, “демонстрирует” его зрителю». Это то самое опасение эксплуатации, о котором я писала в начале: демонстрация инаковости на камеру вызывает культурные ассоциации с “freak shows” – с демонстрацией «уродств», «отклонений», «отличий» и «забавных» свойств в развлекательных целях. Надо сказать, что слова закадрового текста о решающей роли камеры (даже при всей их справедливости) вызывают во мне скорее скепсис и этическую неловкость. Но, с моей точки зрения, работа самой камеры и «демонстрация» границ этичности не преступает. Или если и преступает – то в данном случае режиссеру это вполне позволено, ведь Антон – вполне часть ее жизни, а не сюжет для телепередачи.
Оригинал взят у ethnomet в FILMFORUM ТУР
Оригинал взят у tourdefilm в FILMFORUM ТУР

Немецкий культурный центр имени Гёте в Санкт-Петербурге
и Международное фестивальное агентство Tour de Film
представляют кинопроект

FILMFORUM ТУР
Photobucket

«Берлин, которого больше нет».
28 и 29 октября в 19.30

Read more...Collapse )

28 октября в 19.30 будет показана документальная картина Вальтера Руттмана «Берлин. Симфония большого города» (1927) – это сутки из жизни немецкой столицы 20-х годов прошлого века, фильм, из которого можно узнать все о том, как и чем жили горожане того времени.
Живое музыкальное сопровождение фильму создадут Сергей Чирков (аккордеон), Дмитрий Власик (ударные), Алексей Сысоев и Николай Хруст (электроника). Только у одного из них – питерца Сергея Чиркова – в руках будет привычный ему аккордеон. Москвич Дмитрий Власик - ученик Марка Пекарского и солист его ансамбля ударных инструментов - обойдется без обычной перкуссионной батареи. Он будет играть на «объектах» (каких именно – рассказывать отказался). Московские композиторы Алексей Сысоев и Николай Хруст тоже сыграют не на том, что принято называть музыкальными инструментами, а как бы «на флейтах водосточных труб» -  на лэптопах.
Кинопоказ проходит в рамках проекта «Визуальная антропология» магазина интеллектуальной литературы «Порядок слов»

29 октября в 19.30 пройдет показ фильма «Люди в воскресенье» (1930) – наполовину документальная, наполовину игровая лента, снятая четверкой начинающих режиссеров, позже сделавших блестящую карьеру в Голливуде (в числе создателей фильма – классики Фред Циннеман и Билли Уайлдер). Это камерная история об уикенде, проведенном на берегу озера Ваннзее четверкой молодых столичных оболтусов.

Показы пройдут в Центре Культуры «Красное знамя».

Фильмы представит Илья Утехин, антрополог, историк культуры, доцент факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, автор программы семинаров «Визуальная антропология» в «Порядке слов».

«FILMFORUM ТУР» проходит при информационной поддержке радиостанции «Эхо Москвы» в Санкт-Петербурге, журнала «Сеанс», газеты «Пара», портала www.be-in.ru; сети кофеен «Идеальная чашка», магазина интеллектуальной литературы «Порядок слов».

Место проведения: Центр Культуры «Красное Знамя»
Большая Разночинная ул., 24, лит. А, ст.м. «Чкаловская»

картинки и контактыCollapse )